Материалы прессы

Новости
Из первых рук
СОВЕТ при Президенте РФ
Материалы прессы
Газеты и журналы
Журнал FORBES
Журнал Домашний Очаг
Интернет-издания
Информационные агентства
Пресс-конференции
Радио
Телевидение
Я - Хакамада
МАСТЕР-КЛАССЫ
КНИГИ
КИНО
КОЛЛЕКЦИЯ ХАКАМА
История общественной деятельности
История политической деятельности
« февраль, 2017 »
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28          
Наша кнопка

ИТОГИ. 2014

 

 

- Ирина, время правого движения уже ушло или еще не пришло?

- Пришло. Поэтому Михаил Прохоров, несмотря ни на что, пользуется популярностью. Средний класс растет, особенно в больших городах. Он обрел новый стиль, и в качестве креативного, уже проявил себя на всех митингах. Ему, конечно, нужна своя партия. Не радикальная - добротная, объединяющая большие силы и серьезных лидеров. Ее время пришло, но правила, по которым она может сформироваться, и среда, в которой она будет формироваться, слишком отстают от того, что реально требуется среднему классу.

- Так или иначе люди, в начале нулевых либерально-демократический клан проиграл на легальной политической поляне. Кто виноват? "Человеческий фактор" или обанкротились идеи, которые вы представляли?

- Считаю, что "человеческий фактор"  - объективная причина. Реальная политическая аристократия либерального духа не могла сформироваться за краткий период девяностых. Чрезмерность амбиций элиты демократов и либералов не позволяла формировать реальные команды. Человеческих же кадров для команд было предостаточно.

В свое время я общалась с молодой партией в Эстонии, они назвали себя «Республикой». Молодежь объединилась, как вокруг иконы, вокруг мэтра с большой политической историей. И они были очень успешными. Начали работать с муниципалитетами, входили туда (это то, что сейчас призывает сделать Володин), через местную власть быстро вышли на высокий уровень. 

У нас же «яблочники» уперлись: мы никогда не будем с теми, кто делал приватизацию. Другие не хотели сотрудничать с теми, кто выступал за слишком либеральную политику. Либералы задавали вопрос: зачем нам социальное государство? Социал-демократы, в свою очередь размышляли: зачем нам западные либералы?  Мол, у них будет своя партия, социал-демократическая. Но у них тогда тоже ничего не вышло, и до сих пор ничего не получается. Ни у Миронова, ни у кого.

Если бы мы в свое время убрали амбиции и перестали заниматься псевдоидеологической дележкой, то все могло бы сложиться иначе. Скажем, тот же Явлинский, Чубайс, Немцов, я, Кириенко, и Гайдар, и Дмитриева взяли бы и просто встали под флаг того же Александра Николаевича Яковлева. Профессионала высочайшего уровня, представителя политического класса, мэтра, возвысившегося от обыкновенного рядового члена компартии до члена политбюро, который не держался за свою успешную карьеру, а интуитивно чувствовал ветер перемен. Рисковал и шел навстречу этим переменам. Благодаря его авторитету и большой работе в том числе выпустили Сахарова. Такой авторитет мог бы всех объединить, и, может быть, сейчас никто бы не говорил о том, что либеральный демократический клан проиграл.

Нужно было создать систему сдержек и противовесов между либеральной командой и социально ориентированной. Но каждый уперся, и все проиграли. Просто "человеческий фактор" исторически не дорос до того, чтобы поддержать дух перемен.

- Давайте, как говорится, "от Адама". Как вы, преподаватель марксистско-ленинской экономии и член КПСС, рванули в политику, причем в лагерь либералов? Какую роль тут сыграл Константин Боровой?

- С Боровым мы познакомились случайно, через общую подружку. Он уже был кандидатом наук, я тоже наконец им стала. Он доцент, и я доцент, оба преподаем, он - в лесотехническом институте, я во ВТУЗе при ЗИЛе, в таких вот абсолютно маргинальных заведениях. Начали общаться, дружить семьями. Кстати, идея заняться частным бизнесом первой пришла в голову мне. Когда вышел закон о кооперации, я сказала Боровому, что уже задыхаюсь без денег: двое детей, все очень сложно. Придумала печь вафли - у меня на Соколе продавали эти самые вафли, я посмотрела-посмотрела и подумала: а почему бы и нет? Боровой поддержал идею бизнеса, но отверг физический труд. Сказал: работать надо головой. Нашел договор по продаже первого софта: автоматизация бухучета на каком-то подмосковном предприятии. Мы с ним провели переговоры, племянник написал софт, мы получили первые деньги. И дальше пошло-поехало "купи-продай": как и все, покупали и продавали  компьютеры, различную технику. Потом Константин Натанович все это развил и стал генератором идей: генерировал то торговые дома, то биржу. Я же шла вслед за флагманом и занималась черной работой: реализовывала его идеи. Работа была тяжелая, но мне нравилась независимость. Ушла из КПСС, наконец распрощалась с преподаванием. В прибыли от проектов не участвовала - работала на зарплате 500 или 700 долларов. Ничего не знала ни о прибылях, ни о том, какая у кого доля, и так далее. Я была в стороне, была наемным работником, но большим другом.

Когда начались первые выборы в Моссовет, Боровой предложил мне попробовать. У него была хорошая была интуиция, и он почувствовал, что нужно двигаться во власть. Я прошла первый тур в Свердловском районе, победила всех конкурентов.

- Почему сошли с дистанции практически на старте?

- Дело в том, что Константин недооценил мой характер. Он начал давить мне на психику: мол, теперь ты принадлежишь компании, будешь делать то, что мы сказали. У нас начинается пиар-кампания,  и твоя жизнь будет вся расписана. Мы тебя будем снимать дома с семьей, с детьми, причесывать, разукрашивать. Все будет так, как в президентской кампании в США. В общем, он начитался всякого разного, и у него были американизмы. Я же, несмотря на всю мою преданность и пахоту на него всю мою сознательную жизнь, человек самурайский: очень независимая, не переношу, когда начинают ограничивать мою свободу. Когда меня начали вот так муштровать, во мне все восстало. Поняла, что не хочу принадлежать никакому Моссовету, никакой кампании. Хочу жить своей жизнью, как я жила до этого, и делать то, что я хочу. Готова пожертвовать 24 часа в сутки работе, но при условии, что мне это нравится. Тогда я еще не поняла, хочу быть политиком или нет. Долго мучилась, потом позвонила Боровому и отказалась. Это была наша первая серьезная ссора. Он же диктатор по натуре, особенно с женщинами, и тем более с преданными ему.

- Тем не менее Боровой давно и крепко дружит с Новодворской, а Валерия Ильинична явно не склонна под кого-то прогибаться.

- Боровой познакомился с Новодворской, когда она уже была звездой. Поэтому я уверена, что с ней он себя ведет куда аккуратнее. Когда же ты знаком с человеком со времен, когда он был никем, это совсем другая история. Она называется уничтожением дистанции, поскольку у тебя уже сложилось стойкое психологическое неприятие того, что этот человек обладает собственным мировоззрением. Для тебя это всегда дитя, которое ты сформировал. Словом, Хакамада, когда познакомилась с Боровым, была никем, а Новодворская была уже с именем, и в этом весь фокус.

Валерия Ильинична - прекрасная, интересная женщина, энциклопедических знаний, что редко встречается в этой среде. Мне очень нравились все ее выступления - она очень талантливый оратор, бескомпромиссный. Все называли ее сумасшедшей, а я считала, что она - "революционный дух". Это такой типаж. 

Был у нас с ней и конфликт. Когда я баллотировалась в президенты в 2004 году, Новодворская по «Эху Москвы» сказала, что у нее есть сведения о том, что моя избирательная компания куплена Кремлем. Якобы Константин Боровой обладает соответствующими документами. Я это услышала, взбесилась и позвонила в прямой эфир: какие документы, какой Боровой, почему, Валерия Ильинична? Человек с таким авторитетом не может опускаться до таких сомнительных вещей! Она осталась при своем мнении, поскольку свято и безоговорочно верила Боровому, а он всегда был специалистом по распусканию всевозможных слухов. Но я снимаю перед ней шляпу за то, что она, когда закончилась президентская кампания, позвонила мне и сказала: Ир, я все поняла. Поняла, чем вы рискуете и почему вы не пошли дальше: потому что у вас есть ребенок, и так далее. То есть Новодворская - большого масштаба человек, и потому я ее люблю безмерно.

... С Боровым же мы продолжали работать. На бирже он мне сделал второе предложение: стать ее гендиректором. Я опять отказалась. Поняла, что не справлюсь с хозяйственной работой. Биржа огромная, нужно было думать обо всем: о брокерских конторах, о помещениях, о наличии туалетной бумаги. Я поняла, что мне это не настолько интересно, чтобы во все это впиливаться.

Так постепенно мы и начали расходиться. Села на бирже в какой-то научный отдел, в совершенно маргинальную позицию - мне была необходима пауза. Я почувствовала, что мне не интересно зарабатывать деньги любыми методами. Тут как раз пришли депутаты Верховного совета, стали говорить, что нужен закон о бирже, начали консультироваться. Они ничего не понимали в рынке, не могли отличить форвард от фьючерса, не понимали, что такое хеджирование. А я все-таки диссертацию писала по западной экономике. К тому же у Борового начался кризис на бирже, потому что он увлекся радикальными публичными выступлениями. Фактически он стал давить бизнес акционеров, и они начали восставать. Видно, Константин Натанович и сам почувствовал, что его несет в публичность, и затеял новый проект: "Партию экономической свободы".

- Почему ПЭС так и не преуспела?

- Когда Боровой предложил создать такую партию, я согласилась. Стала ее генеральным секретарем - своего рода исполнительным продюсером. Опять начала заниматься тем же самым: регистрация, бухгалтерия, кадры, люди. Вроде все ничего шло, и к выборам в 1993 году Боровой и Олег Бойко, который стал спонсором и членом совета, решили собирать подписи и готовить список, который бы преодолел пятипроцентный барьер. Судя по тому, как все организовывалось, они надеялись, что подписи будут собирать структуры, входившие в холдинг биржи. Но там никто этим особо не заморачивался: бизнесменов достала радикальная позиция Борового. Они были рады отдать ему политический проект, чтобы он там бултыхался и ушел из бизнеса. Я поняла, что нашей партии не то что пяти процентов не преодолеть, но и участвовать в выборах не доведется, поскольку нужное для регистрации количество подписей по регионам ей не собрать. Я все это видела, поскольку была внутри, а Боровой мечтал на вершине.

- Вы его предупреждали?

- Когда я ему сказала, что партия не соберет подписи, он отвествовал, что я пессимистка и не умею работать. Тем не менее я предложила: давай подстраховываться. Ты иди по округу, и я тоже пойду по округу. Мы будем крутить и партию, и одномандатные выборы. Партия, может быть, подкрутит нас, и мы хотя бы пройдем в парламент. Он сказал: нет, сам не пойду, и тебе не дам. Но я его все же уговорила. Боровой пошел по округу, но сделал это формально. Сказал: не надо вкалывать - выйдет и выйдет, а нет - так мы с тобою, Ир, начнем другие проекты, у нас вся жизнь впереди. Ответила: Костя, я взрослая женщина, хочу серьезно заняться политикой, делать карьеру, и я буду очень много работать в округе. Буду биться за то, чтобы пройти в парламент как депутат-одномандатник, и тебе советую делать то же самое. Но он меня так и не послушал. Вновь произошла серьезная ссора. Боровой обиделся, что я все время в округе пропадаю.

- Где нашли средства на избирательную кампанию?

- Биржа меня не профинансировала. Мой тогдашний муж, которого я внедрила в биржевой совет, тоже отказался помочь личными средствами. Своих же у меня не было, поскольку я сидела на зарплате. Нашла какие-то маргинальные деньги в Орехово-Борисово. В общем, маргинал протянул руку маргиналам. Ходили даже сплетни, что моими спонсорами были ореховские бандиты.

- Более того, поговаривали, что лидера "ореховских" Сильвестра грохнули потому, что вы, став депутатом, якобы не захотели выполнять свои обязательства перед ним.

-  Тогда все были полубандитами. Но Сильвестр не был моим спонсором, и почему его грохнули, не знаю. Наоборот, бандиты в округе со мной активно боролись. Ломились в двери, грозили "замочить", если не уйду. Я их послала на фиг. В общем, разборки были страшные. Если бы я была креатурой Сильвестра, то, наверное, в шоколаде бы жила.

- Расставание с Боровым было бурным?

- С Константином Натановичем мы окончательно поссорились, когда он узнал, что я победила, а сам он не прошел в парламент, и его партия не была зарегистрирована.

Боровой мне сразу же позвонил и потребовал, чтобы я выражала в парламенте позицию ПЭСа, заключавшуюся в оппозиции Борису Ельцину. Я сказала, что этого не будет. Какой бы Ельцин не был бы, нравится он вам, или нет, он - единственный авторитет, который сейчас может двигать страну к модернизации. Ни у кого, кроме Ельцина, нет ни силы, ни мощи, ни опыта, ни возможностей. Сказала также, если наши идеологические дороги с ним разошлись, то надо расстаться. И напомнила, что не взяла с биржи ни копейки на свою избирательную кампанию.

В первую же неделю моей работы в парламенте у каждого депутата лежала какая-то газетка с обширным "сливом" на меня. Некая журналистка, подруга Борового, написала, какая я ужасная, как у меня все в жизни плохо, что у меня плохое образование, а я сама - неудавшаяся девушка, которая использовала чужие ресурсы. Я подошла к Косте и сказала: понимаю, тебе обидно, когда от тебя уходят люди, которые всю жизнь тебя поддерживали. Но я считала, что в России нет настоящих мужиков, и ты - единственный, но теперь я разочарована. Все прощаю, но общаться с тобой больше не буду. На этом мы окончательно разошлись.

- В Думе примкнули к команде Гайдара?

- Нет, я отказалась, и на меня все обиделись. Ведь «Выбор России» меня на выборах поддержал - в том смысле, что со мной не боролся, не выставлял никого. Льва Пономарева, который пытался избираться в моем округе, я уговорила уйти, чтобы нам не забирать голоса друг у друга. Когда "выбороссы" потребовали, чтобы я вошла в их партию, я отказалась, поскольку гайдаровцы всегда плевали на малый бизнес. Я же была маленьким предпринимателем и знала, что НДС в 28 процентов всех убил, все пошло в тень. 

Подходил ко мне и Явлинский, говорил: "Ир, давайте к нам". А у нас уже команда сбилась в 25 человек: все одномандатные, все в первый раз, такие воробышки влетели из бизнеса, все самостоятельные. Ответила Явлинскому: согласна, мол, Григорий Алексеевич, но только всех нас заберите. Он сказал: нет, мне никто не нужен - только ты. Мне показалось это странным. Я отказалась, поскольку у меня уже сформировалась другая задача.

Он, видно, обиделся. Помню, вскоре меня пригласили на Давосский форум - как политика, без всяких взносов. Была вечеринка в одном из отелей, и мы с Коротковым, возглавлявшим коммерческий банк, танцевали вальс. После вальса я присела и оказалась рядом с Григорием Алексеевичем. И он мне ласково так сказал: "Ирочка, вы прекрасно танцуете, вот дальше и танцуйте. А политикой вам заниматься не надо, поскольку вы, Ирочка, в ней ничего не понимаете". Это был 1994 год. Я промолчала.

Через некоторое время мы с ним поговорили и по поводу Виктора Черномырдина. Помню, он мне сказал, что Виктор Степанович будет президентом после Ельцина. А ответила: боюсь, что нет, поскольку Виктор Степанович слишком мощная фигура и конкурирует с Борисом Николаевичем. У нас же политическая интрига всегда закручивалась по схеме уничтожения потенциальных соперников.  Он сказал: вы не правы, Ирочка. Я же говорил, что вам не надо политикой заниматься. Потом, когда все оказалось так, как оказалось, я говорю: ну что, Григорий Алексеевич, я была права? Он ответил: "Ирочка, я не знал, что вы так быстро вырастете". Вот такой у нас Григорий Алексеевич.

Тогда же, в 1993 году мы с группой одномандатников создали собственную независимую группу, назвали ее «Совет 12 декабря», «декабристы». Хотели сделать фракцию, но нас затопили голосованием - и «Выбор России», и коммунисты, и травкинцы, и все. Мол, нечего тут делать новым одномандатным фракциям. В результате мы лишь зарегистрировали группу. Но когда Борис Николаевич Ельцин начал встречаться с представителями фракций, то первыми, с кем он встретился, был «Совет 12 декабря». А мы, повторю, даже не были зарегистрированы как фракция.

- Как прошло знакомство с президентом?

- Пришли к нему в Кремль, он такой грустный сидит, смотрит на нас. Первое, что он сказал, было: "Не знаю, что мне делать с помилованием. Тяжелейший вопрос, миловать или не миловать?" Мы обомлели.

Тогда же еще не было моратория на смертную казнь. Комиссия работала очень серьезно - правозащитники вместе с президентом. И на него сильно давила тяжесть того, что он может одной росписью лишить человека жизни. Ответственность дичайшая! Потом, когда я участвовала как одномандатный депутат в переговорах (при посредничестве финнов) по вхождению России в Совет Европы, идея моратория на смертную казнь меня очень радовала. Я билась за нее и за Совет Европы, потому что помнила глаза Бориса Николаевича и эту его горькую фразу: "Что же мне делать?". Нельзя человеку, политику, брать на себя ответственность за лишение кого-то жизни!

- Говорят, Борис Николаевич вас особо выделял, что вы ему нравились.

- Думаю, благодаря Наине  Иосифовне. Как-то Борис Немцов сказал Ельцину в шутку: "Что нам делать с Курилами? Хакамаду надо туда послать!". Президент спросил: "А кто такой Хакамада?" И вот тут Наина Иосифовна вмешалась. Говорит: "Да ты с ума сошел! Ты - президент страны, и ничего не знаешь про эту молодую женщину! Она удивительный политик!" После этого он меня действительно стал выделять и даже спасать.

Например, когда я стала министром и начала двигать законы, забиравшие у министерств коррупционный ресурс, все просто взбесились, при том, что это были демократы. Они говорили: мы тебя утопим, мы тебя выпрем из правительства. Тогда Борис Николаевич  в очередном радиообращении, а он где-то раз в неделю их делал, сказал, что Хакамада - молодец, двигает малый бизнес. И тут все - хоп, и закрылись. Потом, когда он всех женщин с 8 марта поздравлял, он подошел ко мне и сказал: "Спасибо. Хорошая загогулина получилась".

Когда английская королева приезжала с первым визитом в Россию, был прием у президента, куда было звано ограниченное количество людей. В их числе - статусные представители парламента: заместители, председатели, лидеры фракций. Меня тоже пригласили, хотя я была всего лишь одномандатным депутатом.

С Клинтоном я тоже встречалась - Борис Николаевич меня пригласил. Показывая на меня, сказал Клинтону: "Вот она - наше будущее". Клинтон начал дико хохотать, а у него хорошее чувство юмора, и сказал: "Ну наконец-то я увидел, какое будущее у России". Я там просто умерла: смех-то вышел двусмысленный. Мол, вообще непонятно, куда вы двигаетесь, а теперь я хотя бы это увидел.

- Как стали министром? 

- Мне позвонил Немцов, бывший тогда вице-премьером, и сказал, что они с Гайдаром решили, что мне срочно надо стать министром социальной защиты вместо Меликьяна. Я говорю: Борь, вы, конечно, молодцы, все здорово придумали, но вы не в курсе событий: я на восьмом месяце беременности. Он искренне изумился: да ты что? Потом перезвонил и говорит: сможешь надеть такое платье, чтобы пролезть на заседание правительства и никто бы не заметил беременности? Посидишь, позаседаешь, потом через два месяца родишь, будет как раз лето, каникулы. Отвечаю: согласна. Я же была политиком до корней волос. Казалось бы, так удобно - сиди себе и сиди в депутатах. Депутат может беременеть, рожать, и никуда его мандат не денется. Нет, как же - мечта попасть в Белый дом сбывается! А это была серьезная мечта, я прямо заболела ей. Словом, на авантюру Немцова я моментально согласилась. Но у меня тут же ребенок начал шевелиться, и я перестала спать по ночам. Муж мне говорит: ты что, с ума сошла? Так нельзя. Поехал, поговорил с Ефимычем - мол, Ирина страстно хочет в Белый дом, но, ребята, я боюсь за ее здоровье. Немцов говорит: давай отложим.

В июле я родила, в сентябре в Кремле был какой-то прием, пришла я на него, увидела Черномырдина. Подхожу, рапортую: родила, хочу в политику. Виктор Степанович сказал: ну и отлично, займись малым бизнесом. На том и порешили.

Дальше начались проблемы: давили со всех сторон. У меня было столько кураторов! Вроде бы меня все поддерживали, но как только дело касалось упрощения процедур лицензирования, сертификации и регистрации в одно окно, а это - хлеб для министерства, меня начинали просто убивать. Помню, на меня кричали: ты еще аборты разреши делать без лицензии! Особенно бесились оттого, что я хочу создать кредитные союзы без банковской лицензии для малого бизнеса, как в Италии. Борис Ефимович говорил: ты с ума сошла, это же отмывание денег! В общем было тяжело, я понимала, что мне нужна помощь самого премьера, иначе каши не сваришь. Но пробиться на прием к Черномырдину я никак не могла. Мне его помощники подсовывали каких-то своих племянников, чтобы я их брала на работу первыми замами - тогда, мол, и получишь "доступ к телу". Это было классической ситуацией. Помню, Починок как-то сидел у него в приемной шесть часов, будучи руководителем налогового ведомства.

Свидания с Черномырдиным я удостоилась лишь в качестве подарка на 8 Марта. Нас, женщин, собрали в Овальном зале Белого дома. Степаныч подходит ко мне, персонально поздравляет. Я говорю: а подарок? Интересуется: какой такой? Отвечаю: к вам. Он все понял, говорит: приходи прямо сейчас. 

Виктор Степанович всех поздравил, чаепитие закончилось, он пошел к себе в кабинет. Подскакиваю и бегу за ним. Уже открываются двери его огромного кабинета, он в проем проходит, а Бабичев поворачивается ко мне и начинает закрывать дверные створки. Судорожно соображаю, что делать. Начинаю просто кричать: Виктор Степанович! Поворачивается, бросает Бабичеву: она со мной. Двери стали медленно открываться. Просто триллер в чистом виде!

А дальше была гениальная история. Я сижу, Черномырдин командует: печенье принесите с чаем. Приносят классические печенюшки и безе, которыми всегда и всех потчевали и в Кремле, и в Белом доме. И сегодня по гуманитарным вопросам приходишь в администрацию президента - а там опять все то же безе и песочное печенье. Ничего за двадцать лет не изменилось.

Черномырдин сидит напротив, в глаза не смотрит - взгляд ходит вокруг и мимо. Кто я? Какая-то странная дива, к которой он, конечно, хорошо относился, но своей для него я не была. Говорит: ну ладно, Ир, что у нас тут, где ты у меня? Я решила: надо срочно стать своей, иначе не договоримся. Вдохнула побольше воздуха и говорю: Виктор Степанович, я - в жопе. Он так расслабился сразу! Нормально, свой человек! Спрашивает: что, не можешь ко мне попасть? Отвечаю: не могу. Говорит: а ты приходи и сиди. Возражаю: Виктор Степанович, тогда я работать не буду успевать. Он: что, достали тебя наши пацаны? Говорю: достали, работать не дают. Он: ну как всегда! Обещал помогать, но в этот момент его, к сожалению, убрали.

Вообще он был удивительным человеком. Даже будучи премьером, если мы встречались на каком-нибудь приеме, то непременно подходил ко мне и говорил: вот мой учитель, Ирина Хакамада. Она учит меня, что делать с малым бизнесом - я в этом ничего не понимаю. А я была всего лишь председателем маленького госкомитета.

- О дефолте как узнали?

- По факту. Мы тогда семейные деньги потеряли и в СБС-банке, и на ГКО. Никто не верит - думают, что все, кто был при власти, были в курсе. Ни фига! В июне мы положили в банк Смоленского семейные деньги, а в августе у нас все грохнулось.

...После дефолта, когда убрали весь кабинет, Борис Николаевич звонил, поздравлял меня с днем рождения. Сказал, что сам он не любит собственные дни рождения. Потом замолчал - держал паузу, ждал, что я что-либо попрошу. Мол, тебя же убрали, чего ты хочешь на день рождения? А я была настолько сдвинута на государственной политике, что сказала: Борис Николаевич, дефолт, кошмар, нужно серьезно заняться ситуацией! Он говорит: "Я что-нибудь придумаю", и повесил трубку. Потом все мне говорили: "Ты что, ненормальная?"

Вот так и горела синим пламенем, а карьерные амбиции были где-то черт знает где. Я была абсолютным романтиком.

- Почему депутаты валили все предложения Кириенко по выходу из кризиса и без проблем принимали то же самое от Евгения Примакова?

- Парламент был чрезвычайно влиятельным и консервативным: коммунисты там имели очень много голосов. Помните ельцинские времена? 8 долларов за баррель! Не 100, даже не 20. Дефолт. Зарплаты платили корзинками, игрушками. Едешь из Москвы в Рязань - вдоль дорог расставлены игрушки. Кириенко ассоциировался с ельцинской порослью, с молодой, которую считали повинной в происходящем. А Примаков был свой - и по возрасту, и по темпераменту, и по бэкграунду.

- Правда ли, что вы знали Евгения Максимовича с тех пор, когда буквально под стол пешком ходили?

- Правда. Мы с родителями жили в коммунальной квартире, и у нас были соседи, которые дружили с Примаковым. Он приходил к ним в гости, а я там под столом бегала, когда все вместе гуляли на Новый год, на праздники.

В сознательном же возрасте у меня с Евгением Максимовичем были очень добрые отношения. Он меня очень любил и уважал. Бывало, посмотрит мне в глаза и скажет: "И-и-и-ра. Вот такая у нас же-е-е-нщина. Еди-и-инственный мужчина в парламенте".

Он хотел оставить меня министром в своем правительстве, хотел, чтобы я и при нем продолжала работать с малым бизнесом. Но коммунисты не дали. Расформировали мой госкомитет. Ходыреву, который потом стал губернатором Нижнего Новгорода, дали антимонопольное министерство, туда и влили малый бизнес, а меня убрали.

- С каким чувством покидали правительство?

- Абсолютной несправедливости. У меня была такая обида! Я там вкалывала просто по-черному. Выкручивалась, преследовала коррупционеров, мне угрожали. Я толкала всю эту телегу, которая никуда не двигалась, готовила программы поддержки малого бизнеса, на который всем было наплевать. И вот раз - и все. Там, наверху, договорились, и всех - под одну гребенку.

Год на посту министра - это бесконечная борьба. Как белка в колесе бегала, а колесо на одном месте. После всего этого осталось стойкое ощущение неприятия всех правительственных структур. Ненавижу бюрократию. Именно поэтому потом написала книгу «Sex в большой политике», где объясняла неформальные правила поведения в исполнительной власти.

- И все же, удалось что-то сделать за министерский год?

- Успела пробить указ президента со всеми основными положениями, касающимися малого бизнеса: конкурсами по аренде помещений, сокращением лицензирования, проверок и процедуры сертификации, введению вмененного налога.

Другое дело, что когда Борис Николаевич ушел, все эти бумаги были выброшены. Но, кстати, когда Путин стал президентом, то ко мне тут же обратились с просьбой их поднять. Указать, у кого они лежат и кто их видел.

Став вице-спикером в 2000 году, я продвигала все эти программы, а Путин их поддерживал. У нас даже был с ним разговор на эту тему. Говорю: не двигается пакет - ни регистрация в одно окно, ни сокращение процедуры  лицензирования, ничего. Но он же технократ! Жестким голосом говорит: "Вы не в курсе, все идет, пакет готов". Отвечаю: "Я-то в курсе, я этот пакет и подготовила. Вот план работы правительства на целый год - там его нет. Вот план работы парламента на целый год - там его тоже нет". Он сказал: "Это безобразие. Греф превратил свое министерство в методологический кабинет". 

Потом я встретила Германа Оскаровича и сказала: "Президент недоволен, у тебя будут неприятности". Спрашивает: "Из-за чего?" Отвечаю: "Малый бизнес". Он говорит: "Ир, не могу эти законы завизировать у других министерств". Говорю: "Знаю, год этим занималась, и понимаю, что все будут сопротивляться. Но у меня в отличие от тебя не было только что избранного президента с сумасшедшим рейтингом, который хочет это двигать. Иди к Путину, чего сидишь и тянешь эту резину до бесконечности?" Через месяц весь пакет появился, был утвержден в правительстве, а потом пришел в парламент. Так что в этом плане я все-таки своего добилась. Медленно, тяжело, но добилась. Вмененный налог тоже шел тяжело. А уж освобождение от кассовых аппаратов... Эта интрига длилась вплоть до 2003 года - никак не могла пробить.

- В чем проблема? В бюрократической волоките?

- Это ментальная проблема. И демократы, и либералы, и коммунисты - все считали, что малый бизнес - это жулье. Никто не делал на него ставку.

Первый раз все увидели, какой эффект дал малый бизнес, в 1998 году, после дефолта. Именно малый бизнес первым встал на ноги и пошел тащить экономику дальше. А крупняк... Вы же знаете, что творилось со счетами, с банками, с банковскими служащими и так далее. 

До сих пор мучаемся - у нас буфера нет. Лишь только начинаются проблемы, в отсутствие серьезной прослойки малого бизнеса все сразу проваливается до дна, как это было в 2008 году. Ведь это был не наш кризис - он пришел из-за "бугра", но буквально к сентябрю все у нас продавил до минусового ВВП. И это при высоких ценах на нефть! Почему? Потому, что нет у нас этого буфера, нет самозанятости населения. Деваться некуда, и начинает лететь крупняк.

Я говорила: раздавайте в моногородах земли, пустые помещения, давайте людям кредиты. Говорила, что нужны небанковские кредитные союзы. О том, что нужны кредитные бюро, которые будут помогать малому бизнесу делать кредитные истории. Государство должно на 50 процентов участвовать в усилении капиталов, которые они отдают в залог. Но все - мимо.

До сих пор эта тема трется, и все одно и то же: кредитов нет, ставки слишком высокие, рабочих мест нет, в регионах народ пропадает. Все завязано только на крупные предприятия. Болезнь продолжается.

 

 

- Ирина, «Союз Правых Сил» рождался в муках? 

- Нас было в списке трое: Кириенко, Немцов, Хакамада. Каждый принес свою партию. «Выбор России» к этому времени уже все проигрывал, терял позиции и становился все меньше, «Яблоко» шло вровень. Они друг с другом конкурировали и не могли ни о чем договориться. Правда, когда шли законы, защищавшие частную собственность, то тут, слава Богу, все голосовали единодушно. Мы же двигали частную собственность на землю, создавали гражданский кодекс. При этом идеологически все и все время друг с другом конфликтовали. У Кириенко после отставки была своя партия, у Немцова - «Россия молодая», у меня - «Общее дело», были и другие партии. Всего девять штук соединились. Я стала сопредседателем партии и замом Кириенко по фракции. Через год, в связи с тем, что Кириенко ушел, фракцию возглавил Немцов, а я стала вице-спикером.

- Почему Кириенко вскоре покинул ряды СПС?

- Кириенко - гениальный менеджер, очень технологичный. Считаю, что в 1999 году мы выиграли во многом благодаря ему. Многие считают: проквакали "Путина - в президенты!", и дело в шляпе. Ничего подобного: была огромная организационная работа, и Кириенко все поставил на технологический поток. С нами работали эксперты, чтобы все лидеры были психологически совместимы, каждого готовили перед выходом на дебаты. В регионах было все прекрасно организовано. Словом, Кириенко - молодец, именно он поставил работу по организации выборов очень профессионально. Но в Думе он быстро начал вянуть. Дело в том, что есть люди "вертикальные", а есть "горизонтальные". Парламент тогда был выстроен в горизонтальной плоскости: все друг друга могли критиковать и внутри фракции. А уж когда на заседании кто-то выступает, то любой коммунист или любой жириновец может обложить любого докладчика по всем статьям. Сергею в такой обстановке было некомфортно. Он - человек вертикали власти: надо мной начальник, подо мной подчиненный, я работаю технологично, и понятно, какой могу получить результат. Если я чувствовала себя в исполнительной власти плохо, то Кириенко - как рыба в воде, а в законодательной - с точностью наоборот. Я его кислое настроение почувствовала и спрашиваю: Сережа, что ты такой? Отвечает: Ир, это не мое. Я поняла, что как только ему будет предложено что-нибудь серьезное в вертикали, он уйдет. Так и получилось. Он ушел представителем президента в Приволжском федеральном округе, и на этом наша совместная личностная история закончилась. Но его ребята остались во фракции.

- У СПС были большие планы и амбиции. Почему партия провалилась на выборах в 2003?

- Было несколько причин. Прежде всего, ушел Кириенко, и с ним ушла технологичность. Когда были сопредседатели, они как-то договаривались, и каждый, имея свое видение, контролировал ситуацию, общаясь с другими. Потом партия полностью перешла к Борису Немцову. Это была инициатива и Чубайса, и Гайдара. Я была единственной, кто на заседании сопредседателей честно в глаза сказал и Чубайсу, и Немцову, что мы зря это сделали, что это поспешное и ошибочное решение. Борис Ефимович прекрасный, чудесный политик, но быть главой и публичным лицом, то есть быть всем для партии, для этого нужен больший дисциплинарный опыт. А его у Бориса Ефимовича нет, он слишком эмоциональный. Но доводы Чубайса были очень простые: не может партия иметь много голов. Должна быть одна голова, и тогда  будет порядок.

Появилась одна голова - порядка больше не стало. Борис Ефимович - пассионарный, романтический политик, но не управленец. Когда он был вице-премьером, то уже возникали такого рода проблемы. Он может в прекрасно сыграть "в короткую", а потом ему становится все равно. Он очень хорошо выступает на публике, и его несет туда, в пиар. Он так и губернатором работал - пиара много было. А ведь можно было разделить партийные посты, как на Западе: председатель партии - функционер и лидер партии. Тогда, может быть, было бы больше порядка. Но от этой идеи тоже отказались. Считаю это внутренней организационно-логистической ошибкой.

Вторая причина неудачи СПС заключалась в том, что  мы не смогли объединиться с «Яблоком», и в результате отнимали друг у друга голоса.

Переговоров об объединении было много - участвовала и я, и Немцов, и Ходорковский, который финансировал и ту, и другую партии. Помню, он сказал мне: "Ир, меня так достала эта политика! Я вообще-то ненавижу ее. Я - не политик, и не хочу всем этим заниматься. Но надо же, чтобы вы как-то победили, так что давай с Гришей попробуем".

Немцов, Чубайс, Ходорковский и я решили, что текущие переговоры с Явлинским нужно вести мне, потому что у меня с ним сложились самые хорошие из всех нас отношения. Я всегда относилась к Григорию Алексеевичу с большим восхищением. Ведь девушки, как известно, любят ушами, и чувство юмора Григория Алексеевича, его интеллект и галантные манеры меня всегда поражали. Интеллект был у Егора Тимуровича, но он был академическим человеком, а Явлинский - человек светский. Там все на грани было. Я днями и ночами сидела в его думском кабинете, потом мы созванивались с Ходорковским. Но все равно у нас так ничего и не вышло с объединением.

Еще одна причина провала СПС - появление третьей силы. Дмитрий Рогозин своим национализмом сбил все карты: огромное число националистически настроенных представителей среднего класса убежало от нас к нему. Чубайс сразу это понял и сказал: у нас начинается катастрофа.

Последней каплей стала, конечно, поддержка Ходорковского после его ареста. Роковым стало очень жесткое выступление Чубайса, на которое Путин ответил: не надо истерик.

- Думаете, истинной подоплекой ареста Михаила Ходорковского были политические мотивы?

- Это историческая загадка. Рассказов и версий на сей счет много, и никто толком ничего не может понять. Думаю, тут все переплелось.

...С Ходорковским мы познакомились в 1995 году. Он помог мне финансово как одномандатнику. Маленькие денежки, но дал. Когда мы вели переговоры на эту тему, единственным его условием было отсутствии попыток с нашей стороны смести Ельцина. В остальном - полная свобода рук. Я как раз придерживалась тех же взглядов. Последний раз я встречалась с Михаилом где-то месяца за три до его ареста. У нас был обстоятельный разговор. Он сказал, что его топят, но он готов бороться за ЮКОС до конца. Готов идти на все, вплоть до тюрьмы. Я ему возражала: тюрьма, мол, не самое лучшее место, во-вторых, у него много гуманитарных проектов, и он больше принесет пользы, если будет продолжать их финансировать. Но он сказал: нет.

Моя версия случившегося такова: Путин стал президентом через институт преемничества, не пройдя политической борьбы. Поэтому у него не было ни своих финансов, ни своей группы товарищей. Придя к власти, он почувствовал, что его поддавливают, потому что при Борисе Ельцине сложилась олигархическая система - смешение большого бизнеса и большой политики, и в этой полуфеодальной системе власти Путин оказался чужим. Думаю, первое, что он начал делать, чтобы обрести независимость в этой странной системе, это создавать свой пул единомышленников на основе спецслужб, потому что других не знал, и свой финансовый пул. Как раз в этот момент такие, как Ходорковский, наступили ему на мозоль. Ведь Ходорковский был финансовым гигантом, у него было огромное предприятие. К тому же он требовал льгот, другого, пятого, двадцатого, демонстрируя таким образом полную независимость. В полуфеодальных условиях он показывал, что сильнее самого феодала. «Анжелику и король» читайте: не позволит король никакому Де Пейраку существовать. И если Де Пейрак идет до конца, то в «Анжелике» он якобы сгорает на костре, а здесь он якобы сгорает в тюрьме.

- Что думаете о его досрочном освобождении?

- Что называется, мужики разобрались. Каждый доказал себе и другим то, что хотел, и после этого наконец разошлись.

- Есть ли у Ходорковского политические перспективы?

- У любого сидельца они всегда есть.

- Но он вроде как вежливо открестился от "болотных" и иже с ними.

- Нет, я внимательно слушала все его интервью: он не открестился - он их поддержал. Но от политики ушел, и для меня это не удивительно. 

Ходорковский по большому счету политикой никогда не увлекался. Но он создал огроменный нефтяной бизнес, который в России не может существовать вне политики. Конечно, ему нужно было лоббистское влияние в парламенте. Поэтому он поддерживал либералов, обеспечивая голоса, поэтому он поддерживал коммунистов. То есть занимался лоббированием.

Реально же он увлекался большим бизнесом и гуманитарными проектами по формированию просвещенной нации независимых свободных людей. То, что он сказал сейчас - намек на то, что он хочет продолжать этим заниматься, не более того.

Когда та же Евгения Альбац со товарищи мне говорили, что Ходорковский - это будущий президент, лидер огромной оппозиции, я скромно молчала, потому что понимала, что возражать бесполезно. Но я всегда знала, что это не так. Ходорковский - не тот архетип.

Второе. Изоляция и жесткие условия выживания в тюрьме в течение десяти лет делают из любого человека мудреца. А мудрец все про себя понимает. Думаю, что и Михаил Ходорковский прекрасно понимает, что если за Манделой стояло все черное население планеты с его многолетней борьбой за права темнокожих, то за ним этого нет. Но авторитет у него будет большой, поэтому к его мнению будут всегда прислушиваться. Думаю, его это вполне устраивает.

- Вернемся к СПС. Надо полагать, ее похоронили еще и внутренние разногласия по вопросу об отношении к власти. 

- Да, в этом вопросе мы разошлись. Гайдар и Чубайс считали, что надо как-то маневрировать, мы с Борисом Немцовым стояли на других позициях. Я четко сказала Чубайсу: Анатолий Борисович, надо занимать серьезную оппозиционную нишу. Так нельзя, произошло достаточно событий, обязывающих нас занять более внятную позицию. У нас нет никаких претензий к президенту как к личности, но мы должны четко обозначить, что мы - оппозиция существующему режиму, который на глазах начал меняться. Но ничего не вышло. Чубайс все время одной ногой был там, во власти, как и Гайдар. Его институт переходной экономики был независимым, но все равно обслуживал правительство. Конечно, это многоголовая гидра должна была провалиться.

- К тому же, помнится, комиссия Ремчукова выявила, что две трети избирательного фонда СПС "скоммуниздили".

- Все это происходило уже без меня. В 2003 году я приняла решение баллотироваться в президенты и вышла из СПС. Что там было дальше, не знаю - я закрыла эту дверь. Но закрыла я мирно. Мы с Толиком выпили шампанского, похлопали друг друга по плечу, и я ушла.

- С Чубайсом дружили?

- Он - закрытый человек. Но у меня с ним был довольно забавный случай. Анатолий Борисович не переносит табачного дыма - у него на дым аллергия. Как-то он созвал у себя совещание - очередной мозговой штурм по какой-то ситуации. Говорю: мне нужно покурить. Все замерли, потому что знают, что он этого на дух не переносит. Чубайс посмотрел на меня очень внимательно, и говорит: "Ира, а почему вам нужно покурить так срочно?" Отвечаю: "Думать не могу, если не покурю". Он нажал кнопку, приказал: "Пепельницу". Входит секретарь, спрашивает: "Пепельницу кому?" Анатолий Борисович отвечает: "Пепельницу - Хакамаде". Держит паузу и добавляет: "А цветы - Немцову". Словом, дурила он был хороший, умел шутить.

- Как узнали о захвате заложников на Дубровке, и почему террористы захотели разговаривать именно с вами?

-  Когда все случилось, было созвано партийное совещание. Нам наказали никуда не двигаться и сидеть тихо, ничего не комментировать, поскольку была соответствующая договоренность с президентом. И я тихо сидела у себя в кабинете.

Вдруг мне звонит с Рен-ТВ Ирена Леочнь сневская и говорит: "Ира, на нас вышли чеченские переговорщики. Заложники уговорили их пустить парламентеров, и они дали согласие на предложенный список. В этом списке ты. Кобзон уже один раз сходил. Надо опять идти, но остальных людей из списка нет в городе". Я сказала, что не буду ничего делать, пока не будет указания из штаба, потому что у меня приказ сидеть и не рыпаться. Позвонил Ястржембский, бывший одним из руководителей штаба, и сказал: надо помочь, приезжайте. Я приехала. Меня повели к Проничеву, возглавлявшему военную операцию. Он сказал: нужно идти. Говорю, хорошо. Потом начались какие-то переговоры - надо идти или не надо. Говорю: я пойду, потому что уже по РТР передают информацию, что Хакамада испугалась. Вы что меня хотите опозорить? Говорю Кобзону: Иосиф, пошли, а? Потому что сил нет. Там столько народу, не дай бог, что-нибудь взорвут. И мы пошли.

- Страшно было?

- Нет. Я была вся на нервах. Мне страшно было за людей - там же девятьсот человек, пояса шахидов, и все говорят о том, что в любой момент все может взорваться. Надо было идти, разговаривать, тянуть как только можно время.

- Почему Борис Ефимович не пошел?

- Не знаю.

- Правда ли, что ему позвонил Владимир Владимирович и категорически запретил ходить якобы из опасений, что у Борис Ефимовича рейтинг взлетит?

- Лично мне президент не звонил, просто передали, что он против. Мне Чубайс об этом сказал. Я ответила: мне все равно, против он или нет. Мне ФСБ говорит, что надо идти, значит я иду. Все. Причем тут президент? Сейчас не о нем речь идет, а о заложниках. Меня, ребята, не интересуют ваши взаимоотношения - если надо идти тянуть время, мы идем и делаем это.

Помню, что говорила с Проничевым, потом стояла и все время видела рядом Кобзона. Где-то вдалеке бегал Немцов. Потом мы с Кобзоном пошли. Был пустой театр. Идем по лестнице - никого нет. Проходим в фойе. Иосиф говорит: "Ир, что-то тихо, никого нет". Я говорю: "Вы же певец, давайте кричите". И он начал кричать: "Эй, мы пришли". Появились двое с автоматами. В зал не пустили, завели в фойе. Там уже было человек пять с автоматами. Маски сняли - показали, что смертники, ничего не боятся и лиц не скрывают. Я начала с ними разговаривать: чего вы хотите? Отвечают: хотим вывода войск из Чечни. Я говорю, вы что, дети? Это что за разговор? Они: с нами так не разговаривай, нам все равно, мы всех взорвем. Я говорю: знаете, так только бандиты говорят. Если вы политики, то давайте разговаривать по существу. Наконец они выдали, что им нужен посредник из Кремля. Не мы, а те, кто принимает решения. Говорю: Путина, что ли, ждете? Нет, говорят, его представителя. С этим я и ушла - поехала все передавать.

- Как пришло решение самой двинуть в президенты?

- Еще в 2003 году, за два месяца до выборов, я все время говорила: мы сейчас все проиграем. Нам срочно нужна новая энергия. Нам необходим такой пиар-ход: мы не просто идем в Думу, но у нас еще и есть свой кандидат в президенты. Надо срочно выдвинуть кого-нибудь в президенты.

Но кого? Гайдар и Чубайс все время играли с Кремлем, на что-то там надеялись. Я сказала, что сама готова быть жертвой. Меня предупреждали: ты же понимаешь, что если с грохотом проиграешь, то тебе конец. Отвечала, что готова ко всему, поскольку весь либеральный проект летит в тартарары. Говорила: не хотите меня, пусть идет Явлинский, пусть идет Немцов, пусть идет Гайдар, пусть идет Лукин. Пусть идет кто угодно, но мы должны вместе выдвинуть своего кандидата параллельно с коммунистами. Но это был глас вопиющего в пустыне.

После провала на выборах говорю: теперь может двинете? Отвечают: ты что, обалдела? Кто же после проигрыша идет на выборы? От нас ты не пойдешь ни в какие президенты. Езжай на острова, отдыхай. Я взбесилась, но виду не подала. Все уехали на острова, а я пошла спасать либеральный проект.

Мне стало даже легче. Почему? Потому что наконец я могла ни на кого не ориентироваться, раз меня никто не поддержал. Говорила то, что считала нужным, писала ту программу, которую хотела. Собрала тех экспертов, которые на меня работали. Делала то, что хотела как профессионал. Мне не надо было оглядываться на Анатолия Борисовича, который "вась-вась" с Кремлем, на Егора Тимуровича, у которого свои дела с правительством. Ни на кого. Меня никто не разрывал. Кампания была целостная, социально ориентированная. Все было хорошо. То, что я набрала лишь 3,8 процента, это неправда: голосов было намного больше. Мне так и сказали: Ир, ты набрала намного больше.

- Кто сказал?

- ФСБ.

- Как Леонид Невзлин стал вашим спонсором?

- Мой ребенок заболел раком крови. Ирина Ясина мне посоветовала лечить его в Израиле. Денег у меня не было, и Ира мне говорит: звони Невзлину. Я позвонила, он сказал: поможем, нет проблем. Спросил: что ты думаешь по поводу президентской кампании? А поскольку у меня уже зрело это решение, то я сказала: давай попробуем. От лечения дочки в Израиле я отказалась, потому что поняла, что наш протокол лечения более человеческий, он учитывает состояние ребенка. К тому же я поняла, что это очень коммерческая история, а у меня нет таких денег. Я влезу в долги и буду всю жизнь должна.

- Соратники по СПС помочь не предлагали?

- Чубайс меня спросил: "Ир, тебе помочь?" Говорю, не надо - я в Москве буду лечить.

- Что за скандал приключился с разгоном первого состава вашего штаба с последующим приглашением Марины Литвинович, которую накануне с треском изгнали из предвыборного штаба СПС?

- Что произошло с Литвинович в СПС, точно не знаю. Был там один пиарщик, не помню фамилию, который ушел потом в «Единую Россию». Когда Борис Ефимович возглавил партию, он его назначил председателем исполкома. Сначала они жили дружно, потом чего-то не поделили, и его убрали из исполкома. На его место пришла Литвинович. Все посчитали, что она профессионал, пиарщик из кремлевского пула. Это по понятным причинам устраивало и Чубайса, и Гайдара.

Что там было дальше - не знаю - я ни в чем уже не участвовала. Меня отовсюду отодвинули. Типа торгуй лицом в телевизоре, работай с законом. Все.

Что касается моего штаба, то никто его не разгонял: штаб работал с самого начала и до конца. Это сплетни. Куча дерьма лилась со всех сторон, я даже на это внимания не обращала. 

Что касается Марины Литвинович, то она занималась пиаром. Более того, креативный совет возглавила я лично. В совете было человек пятьдесят, и мы все делали вместе. Любое предложение обсуждалось коллективно. Мы тогда отмели очень многие предложения Литвинович. 

А вот с финансами, со сбором подписей действительно был кошмар. Кто-то у кого-то чего-то украл, забрал, недовез и так далее. Как всегда, склоки, воровство... Ужас! Со всем этим разбирался Володя, мой муж. Слава богу, у него была хватка лихих девяностых. Он знал, что такое ребята на рынке, поэтому он справился. Как мог, утихомирил всех, развел кое-как. Если бы я со всем этим разбиралась, то вообще бы ни одного голоса не набрала.

Наш штаб выгоняли из помещений в связи  с тем, что арендный договор не тот, и т. д. Нас гоняли все время. Караулов кучу говна какого-то лил по своим каналам. Со мной боролись по-черному. Я даже загордилась, потому что я считала, что я собираю протестный либеральный электорат и как полуяпонка и женщина много не возьму. А тут со мной борются, как будто я прямо имею перспективы стать президентом. Даже Чубайс как-то пошутил, говорит: а вдруг ты им станешь? Я говорю: Толь, ты вообще что ли обалдел?

- С каким настроением завершили президентскую кампанию?

- Была преисполнена оптимизма. Результаты  для меня были неплохими, особенно с учетом фальсификаций. Кстати, мне и коммунисты рассказывали, как мои бюллетени откровенно выбрасывали и вбрасывали те, которые надо. Это происходило во многих районах Москвы, не говоря уже о регионах, где вообще не пойми что творилось.

Я прекрасно понимала, что набрала минимум шесть процентов. А поскольку в начале кампании мой президентский рейтинг был нулевым, то я посчитала такой прогресс за два месяца хорошей работой. Собиралась остаться в политике. Решила сделать свою партию, социал-демократическую, поскольку за меня голосовали люди разных взглядов, и все они тоже были полны энтузиазма. Партию мы сделали, назвали «Свободная Россия». Начала ездить по регионам, собирать политсоветы. Очень интересные люди появились, все на энтузиазме, сами финансировали региональные ячейки. Стала тратить собственные средства, потому что спонсоров не нашлось. Невзлин тоже отказался от спонсорства. Сказал: "Ир, ты настолько самостоятельный человек, что с тобой договориться ни о чем невозможно. Ты играешь сама в свою игру".

- О чем хотел договориться?

- Он настаивал на раскачивании лодки, а я склонялась к созданию системной партии, которая будет работать в долгую, постепенно собирать людей и примет участие в следующей избирательной кампании. Словом, у меня был консервативно-эволюционный стратегический путь, а Невзлин настаивал на более радикальном, от которого я отказалась. И мы разошлись красиво, вежливо.

Потом пришли братья Рявкины, те самые, которые позже похоронили прохоровский проект. Но тогда за ними ничего подобного не водилось. К тому же у них была рекомендация господина Урнова, что меня подкупило. С Урновым я часто общалась, считала его прогрессивным политологом.

Рявкины не просто пришли возглавить партию - они сказали, что помогут деньгами, чтобы собрать 50 тысяч подписей, необходимых для регистрации. Потом положили передо мной листик, на котором было написано: свидетельство регистрации партии «Свободная Россия», уже зарегистрированной на базе их собственной партии.  Мол, деться вам все равно некуда. То есть Минюст перерегистрировал их партию, которая была никому не известна, в «Свободную Россию», и они пришли со мной торговаться. Поскольку была рекомендация Урнова, а я человек восточный, то решила: почему бы и нет? Я - за партнерство. Мы начали объединяться.

Сказала, что я оппозиционный политик, делаю оппозиционную партию. Они согласились. А за моей спиной открыли сайт объединенной партии и начали там восхвалять президента Путина и все деяния власти.

- Рявкины - самостоятельные игроки?

- Не знаю. Знаю лишь одно: Минюст перерегистрировал им партию за три дня, несмотря на то, что я уже объявила по телевидению о том, что делала "Свободную Россию", и  все это знали.

Потом Рявкины начали убивать мою партию: перекатывать ее на кадровом уровне в пропрезидентскую. Это такая игра, как компьютерный вирус: войти внутрь организма, потом его разрушить. Я поняла, что оплошала, положившись на рекомендацию Урнова. То ли он сам не знал, кого рекомендовал, то ли сознательно сыграл свою роль в этой киллерской спецоперации. С тех пор я зарубина себе на носу: никогда и никому не верь в политике. Выгнала Рявкиных, назвала партию «Наш Выбор».

Дальше начала мучиться со сбором 50 тысяч подписей для регистрации. Было очень сложно сделать это по всем регионам практически без денег. Причем их требовали все больше, а качественных подписей становилось все меньше. Началось откровенное выкачивание денег со стороны разного рода партийных функционеров, не буду называть фамилий, поскольку это ныне действующие партйные кадры. В общем, все получалось сложнее и сложнее. Конечно, расстроилась. Но я тринадцать лет провела в политике, поэтому чего уж там... Еще и из администрации президента пошла информация: зря ты деньги палишь и бесконечно дергаешься - тебе партию все равно не зарегистрируют. Мол, после антипутинской президентской кампании ты можешь об этом даже не мечтать: все бесполезно.

Тут в большую политику явился Михаил Касьянов, и все мне стали советовать: надо к нему идти. Когда в моей партии наметился полный финансовый кризис, я встретилась с Михаилом и предложила влить свою партию в его. Понимала, что у него есть средства, он бывший премьер, и в такой кампании все будет куда сильней и круче. В отличие от многих демократов у меня лишних амбиций не было: появилась более сильная фигура, мужчина, русский - нет проблем, пожалуйста. В общем, мы договорились.

Касьянов решил делать партию на базе Демократической партии России. Но перед учредительным съездом начались игры Богданова, нацеленные на перехват контроля над ДПР. Касьянов мне позвонил: Ир, срочно приезжайте. А я уже начала собирать подписи для его партии. Он мне сказал: я компенсирую вам эти расходы, но либо возвращайтесь в самостоятельное плаванье, либо мы идем вместе до конца, но риски страшные. По моим сведениям, нам на базе ДПР ничего не дадут сделать, а времени мало. Я поняла, что устала. Решила, что у меня уже не осталось сил одной сражаться со всеми этими прохиндеями в политической тусовке. Сказала: ладно, будем биться вместе до конца.

Партию нам, как известно, так и не дали зарегистрировать. Все было разыграно, как по нотам. Думаю, это был кремлевский сценарий. Может, за ним стоял Сурков, может нет, но авторство точно было за администрацией президента.

Съезд планировался в Колонном зале Дома Союзов. Накануне нам сказали, что там все оцеплено охраной, мы в зал не попадем, а там проведет свой съезд Богданов. В последний момент мы все переместили в Измайлово. Приехали - а там «Молодая гвардия», науськанная Демидовым, с какими-то оскорблениями, масками ослов... Уже в фойе был чистый кошмар. Мы под охраной, с оскорблениями в спину, прошли в зал, где удалсь собрать лишь своих. В общем, все грохнулось.

Когда потом это происходило с Прохоровым, я узнала этот почерк.  Все один в один: тот же самый Богданов, бесконечный, вечный, никакой, не берущий никаких процентов на выборах, выступает спойлером, киллером, кем угодно. Я даже задумалась: неужели у людей нет другой профессии, неужели так можно всю жизнь самореализовываться? С другой стороны, есть же профессиональные киллеры, которые умеют только убивать...

В общем, у нас с регистрацией ничего не вышло, но мы все равно стали работать и проработали до 2006 года. Я была членом политсовета и президиума. Привела Касьянову очень много хороших региональных отделений и людей. Хакамаду они любили, но понимали, что крыши нет. А тут появилась какая-то серьезная крыша, и они были счастливы, начали работать на Михаила.

У Касьянова я справляла предновогодние вечера на даче, мы ели шашлыки, беседовали. Гарри Каспаров во всех переговорах участвовал. Кидались всякими идеями, рассуждали.

Но в какой-то момент, работая с Касьяновым, я поняла, что это путь в никуда, что ничего не выйдет. Изначально я считала его серьезным альтернативным кандидатом на президентских выборах 2008 года при условии, что он из чиновника высочайшего уровня превратится в политика. Но этого не случилось. У него был ближний круг из людей, с которыми он прошел огонь, и воду, и медные трубы. Это чиновничья черта: доверять только своим. А тут - Хакамада, пусть даже проверенная боями, но все-таки не своя. О многих решениях я узнавала чуть ли не по телевидению. Вдруг поняла, что устала, что надоело ходить по кругу. Я уже в «Союзе правых сил» все это прошла: с одной стороны, есть команда, а с другой - в этой команде есть более равные и менее равные. Вся проблема была в деньгах. Была бы у меня финансовая мощь - я могла бы на равных партнерствовать с Касьяновым, но деньги были лишь с его стороны. И он, что наверное, естественно, считал, что ему нужен свой пиар, а не мой.

Кстати, наше знакомство с Касьяновым началось с того, что он предложил гениальный план. Сказал: на носу московские выборы, а вы после президентской кампании в Москве имеете огромный потенциал: 25 процентов. Вы возглавите объединенный блок, пусть даже на базе «Яблока». И туда войдут все - и бывший СПС, и яблочники, и все остальные. Я готов быть посредником при переговорах, чтобы все вошли. Вы будете в списке номером один, потом, например, Митрохин, потом, скажем, Рыжков. Мы всех объединим, и двинем вперед. Сначала станем влиятельной фракцией в Москве, потом будем двигаться дальше. Я согласилась. Касьянов начал вести переговоры, и я тоже - с Белых, с Рыжковым, с другими. Но ничего не вышло. «Яблоко» отказалось, опять все развалилось. Думаю, ревность взыграла: почему Хакамада? Выскочила, мол, из президентской кампании, взяла эти свои проценты, а теперь что, мы за ней должны паровозом ходить? Да кто она такая? В общем, все как всегда. Что было на самом деле, точно не знаю, но Михаил Михайлович сказал: Ир, все как всегда. То есть даже его авторитет не помог. Проект провалился. После этого мы продолжали что-то чирикать, но я уже поняла, что каждый сам по себе. «Яблоко» - само по себе, Чубайс, Белых - сами по себе, Касьянов - сам по себе. Мы вернулись к нулевой точке. Все друг друга недолюбливают, все друг друга ревнуют.

Скажем, существовал Комитет-2008, где все собрались - Каспаров, Немцов, журналисты из «Эха Москвы», Шендерович, Пархоменко. Там точно также все переругались. Каспаров отказался все это финансировать, взялся было Немцов, но его тоже надолго не хватило. Кстати, мне опосредовано намекали: развали этот клуб, и мы тебе любую партию зарегистрируем. Я передала, что дерьмом не занимаюсь. Но, к сожалению, клуб развалится сам, и для этого даже не надо никого покупать. Это и произошло. Я уже научилась вычислять амбиции всех сумасшедших мужчин.

Знаете, несмотря на то, что демократический лагерь вроде очень ценностный, он тоже не может оторваться от политических правил. А в политике так: за кем финансы, тот и главный. В Европе и Америке лоббистская традиция более чем двухсотлетняя, и там важную роль играет обаяние, рейтинг политика. Здесь - нет, поэтому все сложно.

Постепенно я пришла к выводу, что мой цикл политика, рожденного волной девяностых, закончился, и других форм реализации моих амбиций по изменению страны больше не существует. Куда ни двинь, все будет мимо.

Я испробовала все на свете. Была и политиком-одиночкой, работала и в правительстве, и сама по себе. Вошла в команду «Союз правых сил». Прошла свой одинокий путь президентской кампании. Теперь я опять вошла в команду, и тоже ничего не двигается. Вечное дебатирование с властью и оппонирование ей, минимальный процент поддержки, и больше ничего не светит. Ну сколько же можно ходить, наступая на одни и те же грабли? Хотя было дико обидно, потому что президентский потенциал был, отданные за меня голоса можно было подхватить и серьезно с этим работать. Но ревность друг к другу в демократическом клане была такая высокая, что ничего из этого не получилось.

- Правда ли, что оппоциционные, и в первую очередь  либеральные проекты финансируются Западом?

- С деньгами вопрос темный, интрижный и противный. Знаю лишь, что сегодня в России очень сложно найти независимые деньги, способные  без страха прозрачно финансировать оппозицию.

Власть обвиняет оппозицию в компрадорстве, но она сама в этом виновата. После посадки Ходорковского было сделано все для того, чтобы ни один бизнесмен не захотел открыто и прозрачно финансировать того же Навального и иже с ним. В противном случае он или сядет в тюрьму, или будет иметь кучу неприятностей, и у него отберут бизнес.

  Скажем, Гуриев написал всего лишь экспертный доклад по делу Ходорковского, и ему пришлось уехать. К нему приходили с обыском, начали  ковырять, на какие деньги он писал этот злополучный доклад. Если даже по этому поводу спецслужбы приходят, то чего уж говорить о потенциальных спонсорах реальной жесткой оппозиции? Именно реальной, а не "ручных" проектов, косвенно связанных с Кремлем. Но оппозиции, если она хочет бороться, нужны средства. Если власть готова вести диалог с реальной оппозицией, то нужно создавать прозрачную конкурентную финансовую базу.

- В политику не тянет?

- К сожалению, в довольно короткие сроки, с 1993 по 2006 год, я успела пройти весь путь в политике, как в Японии - с самого низкого старта. Финальная точка - кандидат в президенты. Чтобы вернуться в политику, мне надо понять, зачем. Стать депутатом? Не интересно. Стать министром? Понимаю, что не смогу продвинуть нужные решения в нужные сроки: 90 процентов времени будет уходить на их пробивание. Соответствующий опыт тоже есть. Причем этот опыт - в демократическом правительстве, со своей командой. Этот вмененный налог достался мне такими нервами! Спасибо профессору Ясину, который будучи тогда министром без портфеля, помогал. Если бы не его авторитет, то я вообще бы ничего не смогла бы сдвинуть. Стать сопредседателем партии? Но какой?

- Скажем, "РПР-Парнас", зарегистрированной вашими прежними соратниками. Кстати, к себе не звали?

- Звали. Но мне не интересно: "Союз правых сил" все проходил. Заранее знаю, кто и что будет говорить, какая будет интрига, как они будут не объединяться до бесконечности с «Яблоком». Знаю, что будет делать «Яблоко».

Вот, пожалуйста, недавно была на вечере встречи, посвященном памяти Александра Николаевича Яковлева. В зале Дома журналистов собрались все - от Бурбулиса до Алексеевой. Я смотрю в зал - и понимаю, что вместе эти люди никогда не будут. Даже сейчас, когда все в общем-то вышли из политики, когда все уже на обочине. Это было и в их глазах, и в том, как они здоровались друг с другом. Так куда возвращаться-то? В одну и ту же реку входить? Это будет фарсом.

- Сегодня вы пишете книги, участвуете в телевизионных ток-шоу, ведете мастер-классы. В какой ипостаси чувствуете себя в своей тарелке?

- Обожаю читать публичные мастер-классы. С меня началась эта волна, что и читать их уже стали все, кто только может.

Я читаю свой курс в МГИМО, в Финансовой академии для небольших групп студентов курсов MBA. Публичные мастер-классы - это совсем другая история.  В самом маленьком регионе, далеком от центра России, собирается по 500-700 человек, нередко заплативших последние деньги тренинговым агентствам за этот билет. Туда приходят лучшие люди - тот самый средний класс, о котором говорят, что у нас его нет. А вот у меня он в залах есть.

Все проходит на едином дыхании, люди задают интересные вопросы. Им нужно получить вдохновение, веру в себя и ценности свободного человека. Им нужно обрести уверенность в том, что они, будучи свободными людьми, не пресмыкаясь и не воруя на чиновничьих откатах, могут заработать деньги и вести качественную творческую жизнь. Для них это очень важно, и это здоровье нации. Считаю, что если таких людей будет не 8 процентов, а хотя бы 20-25, то Россия будет жить совершенно по-другому: власть с такими людьми начнет считаться.